Написать письмо

Константин Георгиевич Паустовский

Книга о жизни.

Книга третья. Начало неведомого века.
"Мой муж большевик, а я гайдамачка"

         На стенах появились размокшие листки с грозными приказами Военно-Революционного комитета.
         Приказы были короткие и веские. Они беспощадно и без ВСЯКИХ оговорок разделили все население Киева на людей стоящих и на человеческий мусор.
         Мусор начали вычищать, но его оказалось не так уж много. Он сам распылился по малодоступным местам, где и осел в ожидании лучших времен.
         Снова пришло то, что было пережито в Москве, но в ином качестве. На всем лежал еще некоторый добавочный налет вольницы и бесшабашности.

         Богунский полк (так он назывался в память смелого сподвижника Богдана Хмельницкого полковника Богуна) расквартировали по частным киевским домам.
         К нам на квартиру поставили четырех богунцев. Они принесли аэропланную бомбу, осторожно поставили ее в передней под гнутой венской вешалкой и сказали Амалии:
         - Вы, цыпочка, не зачепите как-нибудь неаккуратно этот предмет. А то он как бахнет, так от вашего дома со всей обстановкой останется один сон. Понятно?
         - Понятно,- ответила, сжав губы, Амалия и тотчас же открыла давно заколоченную дверь на черный ход. С тех пор через парадное никто не ходил.

         Трудно было понять, как богунцы могли передвигаться по земле, столько на них было оружия. Тут было все:
         пулеметы, ружья, гранаты, винтовки, обрезы, штыки, маузеры, финки, сабли, кинжалы и, кроме того, как воспоминание о сентиментальной мирной жизни, лиловые и красные граммофонные трубы.

         Как только богунцы заняли город, из всех окон понеслись рулады давно позабытых жестоких романсов. Снова угрюмый баритон жаловался, срываясь с голоса, что ему некуда больше спешить и некого больше любить, а шепелявый тенор сетовал, что не для него придет весна, не для него Буг разольется и сердце радостью забьется, не для него, не для него.
         Снова Вяльцева, вскрикивая, скакала на "гайда-тройке", и умирала на озере, где румянятся воды, прелестная чайка.
         Все перепуталось,- Варя Панина и гранаты, запах йодоформа и украинская певучая "мова", красные ленты на папахах и симфонические концерты, мечты богунцев о тихих прудах среди веселых левад и истерические визгливые облавы на базарах.

         В квартире под нами жил с женой дряхлый и незлобивый старик инженер Белолюбский. В свое время он прославился на весь мир как строитель знаменитого Сызранского моста через Волгу.
         У Белолюбских служила прислуга - краснощекая я веселая девушка Мотря.
         Старшина богунцев влюбился в нее и настаивал на женитьбе. Мотря колебалась. У нее были несколько устарелые представления о браке. Она боялась, что богунец - летучий человек, отпетая башка - поживет с ней несколько дней, а потом обязательно бросит.
         Однажды Мотря пришла ко мне и с беззастенчивостью деревенской девушки рассказала, что чуть не сошлась со старшиной, но убежала и теперь согласится на близость только в том случае, если богунец женится на ней "по правилам" и любовь их будет навек.
         Она продиктовала мне письмо к богунцу. Оно состояло всего из трех слов: "Согласна, если навек". Я написал его большими печатными буквами.
         Примерно через час, получив это письмо, богунец начал, грохоча сапогами, матерясь и угрожая оружием, метаться по всем квартирам в поисках ротной печати.
         - Куда заховали печать, бандитские морды?- кричал он на своих подчиненных.-Всех постреляю, как ициков. Чтобы моментально была мне печать!
         Дом сотрясался от топота сапог. Старшина выворачивал у бойцов вещевые мешки.
         Наконец печать была найдена. Старшина написал на записке: "Клянусь, что навек",-прихлопнул к записке для верности ротную печать и прислал Мотре. И Мотря сдалась.

         Через день сыграли буйную свадьбу. К дому подали несколько тачанок. В гривы бешеных лошадей были вплетены разноцветные ленты. И хотя до Владимирского собора, где происходило венчание, от нашего дома было не больше двухсот метров, свадебный кортеж рванулся на тачанках к собору и несколько раз обскакал вокруг него под звон бубенцов, гиканье, свист и залихватское пение.

         Я на бочке сижу, А под бочкой - качка, Мой мужик большевик, А я гайдамачка!

                           Эй, яблочко, куды котишься,
                           К Богуну попадешь - не воротишься!
                           Наш Богун - командир
                           Был отчаянный,
                           Весь из ран да из дыр
                           Перепаянный!

         Когда пели припев: "Эх, яблочко, куды котишься", ездовые с ходу останавливали лошадей, и лошади, горячась натряся бубенцами, пятились и приплясывали в такт песне. Это было виртуозно, и огромная толпа любопытных, сбежавшихся к Владимирскому собору, приветствовала богунцев восторженными криками.

         На третий день после свадьбы (всегда почему-то все неприятности случаются на третий день) богунцев подняли но тревоге среди ночи.
         Собирались они неохотно, молча и на расспросы отвечали односложно:
         - В Житомир гонят. На усмирение. Там попы взбунтовались. Мотря рыдала. Худшие ее страхи оправдывались- старшина, конечно, бросит ее и никогда не вернется. Тогда старшина рассвирепел.
         - Сгоняй всех квартирантов во двор!- закричал он бойцам и для подтверждения этого приказа выстрелил на лестнице в потолок.- Давай их во двор, паразитов! Душа с них вон!
         Испуганных жильцов согнали во двор. Была поздняя зимняя ночь. Колкая изморозь сыпалась с мутного неба, женщины плакали и прижимали к себе дрожащих заспанных детей.
         -Та не лякайтесь,-говорили бойцы.-Ничего вам не будет. То наш командир психует из-за этой чертовой Мотри.
         Старшина построил свой взвод против толпы испуганных жильцов и вышел вперед. Он вывел за руку голосящую Мотрю.
         Среди обледенелого двора он остановился, выхватил из ножен гусарскую саблю, прочертил клинком на льду большой крест и закричал:
         - Бойцы и свободные граждане свободной России! Будьте свидетелями, крест перед вами кладу на эту родную землю, что не кину мою кралю и до нее обязательно ворочусь. И заживем мы с ней своим домком в селе Мошны под знаменитым городом Каневом, в чем и расписываюсь и даю присягу.
         Он обнял плачущую Мотрю, потом легонько оттолкнул ее и крикнул:
         - По тачанкам! Трогай!
         Бойцы бросились к тачанкам. Под свист и пение "Яблочка" тачанки вылетели со двора и, грохоча окованными колесами, помчались вниз по Бибиковскому бульвару к Житомирскому шоссе.

         Все было кончено. Мотря вытерла слезы, сказала: "А шоб он сказился, басурман проклятый!" - и вернулась в квартиру Белелюбского, где лаяли растревоженные мопсы. Жизнь снова пошла своим привычным путем.

         Все как-то сразу потускнело. А через некоторое время киевляне начали вспоминать о богунцах с явным сожалением. То были простодушные и веселые, но отчаянно смелые парни. Они принесли с собой запах пороха, красные знамена, простреленные в боях, удалые песни и беззаветную свою преданность революции. Они пришли и исчезли, но долго над городом шумел, не затихая, ветер революционной романтики и заставлял радостно улыбаться привыкших ко всему киевлян.
         В то время богунцами командовал Щорс. Имя его вскоре стало почти легендарным.
         Я впервые услышал о Щорсе от бойцов-богунцев. Услышал восторженные рассказы об этом непреклонном, неслыханно смелом и талантливом командире.
         Помню, что больше всего меня в то время поразила преданная, почти детская любовь к Щорсу. В глазах бойцов в нем воплотились все лучшие качества полководца - твердость, находчивость, справедливость, любовь к простому человеку и никогда не иссякавший в нем, если можно так выразиться, трезвый романтизм.
         Богунцы были народ молодой. Щорс тоже был молод. Их общая молодость и вера в победу революции превращала воинскую часть в некое братство, скрепленное общим порывом и общей пролитой кровью...








Воспоминания

Устинов Н.П. Из письма к Евгению Долматовскому.

Белобрысов И.А. Из письма в музей с.Подвысокое.

Тур А.С. Из письма к Евгению Долматовскому.

Чеканов И.С. Черное время. Воспоминания.

Бойко В.И. Из письма в Ворохтянский музей.

Крупин К.В. Из воспоминаний...

Лихачев Н.К. Сорок лет назад…

Лукьянов А.Л. Из письма к Евгению Долматовскому.

Ульянова Р.М. Сам Бог повелел нам жить

Книжные и др. печатные издания: Мемуары. Статьи.

Долматовский Е.А. Зеленая Брама. Глава: Знамя дивизии.

Слюсаренко З.К. Из книги Последний выстрел.

Паустовский К.Г. Из Книги о жизни.

Драгунский Д.А. Из книги Годы в броне.

Борзунов С, Ершов Я. Из книги Всего одна жизнь.

Фелипчук Н. Советско-финскую войну планировали закончить за три недели.

Ткаченко И. Имени генерала Ткаченко

Годило М. Тревожный 1941-й

Павленко П. Валентина Плющ

Семёнов В. В памяти народной

Родинский Д. Богунские циркачи

Петровский Д. Батько Боженко

Масликов А.А. Неизвестные герои, неизвестной войны

Калашников Г. Легендарный начдив Н.А. Щорс.










Главная  |  История  |  Хронология  |  Командование  |  Документы  |  Воспоминания  |  Приложения  |  Карта сайта  |  Гостевая книга

    © 2009 г. Ленченков Валерий Владимирович